Авторы о себе

Пернатые

 

ПЕРНАТЫЕ

 

                       

                                         Рассказ

 

                                              1

 

 

- Привет, Пернатые! – заведующий молочно-товарной фермой Григорий Петрович Ковригин вылез из возка, подошёл к костру.

Пернатые - это мы:  я и конь Ворон. Ну, конь Ворон понятно, почему Пернатый. И  моя фамилия Воробьёв, зовут Геннадий Павлович, тоже, значит, Пернатый. Я на Вороне пасу совхозных коров, вот поэтому  мы здесь, у костра.

- Завтра пусть гонит скот Колька Зайчик, а ты, Геннадий, вывезешь навоз с фермы.

Колька Зайчик – это мой напарник, мужчина лет под пятьдесят, с детскими привычками, потому и Зайчик, и потому Колька, хотя на самом деле он Зайцев Николай Андреевич. Однако в деревне лучше знают, как и к кому обращаться, как и кого называть.

Начальник достал прутиком запеченную в костре картофелину, съел второпях, обжигаясь.

- Это к тому, что вдруг вечером ты, Геннадий, не зайдёшь на ферму,  и тебя никто не предупредит насчёт навоза.

- Ладно, - отвечаю.

А что ещё я мог сказать? У меня есть выбор?  Это у начальства есть выбор, а у меня, пастуха, нет: или пасти, или вывозить из коровника навоз. Вот и весь мой выбор. И так  всё лето, до школы.

Я уже который год летом на каникулах работаю на ферме то пастухом, то  подсобным рабочим «куда пошлют».  Нет, конечно, у меня есть выбор.  Можно было пойти с ребятами в полеводческую бригаду, работы там невпроворот. Да почему-то  не хочу его делать, выбор этот.  Привык и к коровам, и к навозу -  не смейтесь! – и к навозу привык. Но особые отношения сложились у меня с конём, с Вороном. Мы, мне кажется, не можем жить друг без друга. Не удивляйтесь, это так.

Как себя помню, так  помню и Ворона. Так получилось, что каждый год,  начиная с восьми лет,  мы с Вороном всё лето вместе. Правда, я и потом прихожу на конюшню в гости к нему, проведаю. Он знает, что  приду, и ждёт меня. Мне так кажется, что ждёт, я так хочу. 

Это конюх наш дед Тихон говорил, что  Ворон родился  спустя четыре года после меня.  Значит,  через две недели шестнадцать  лет мне, а коню – одиннадцать, двенадцатый.  Он же, конюх, и назвал нас Пернатыми. Так теперь зовут все в деревне. Но,  повторяю, не обижаюсь. А что? Так оно и есть - Пернатые мы, и никуда от этого не деться: Ворон и Воробей.

Завфермой уехал, и мы остались в поле одни: я – Геннадий Воробьёв,  конь Ворон, стадо коров из ста двадцати голов и бык Гитлер. Почему Гитлер? Потому что злой, дурной и сильный.  У меня с этой вражеской силой  никак не получается наладить контакт. Он не хочет. Я, может быть, хочу, страстно желаю жить с Гитлером в мире и согласии, а вот он, скотина,   ни в какую! Стоит только  отвернуться от него, так и норовит, вражина, поддеть меня на свои огромные, изогнутые, торчащие вперёд рога. Только быть на рогах у Гитлера уже я не хочу.

Важно в такие моменты вовремя ухватить быка за большое медное кольцо в носу, и всё! Можно даже поставить его на колени,  дёргая за это кольцо, не прикладывая особых усилий. Для того-то и закольцевали  Гитлера.

Пока мне удавалось усмирять быка, но всё равно не очень приятно. А если не успеешь схватить за кольцо?  Страшно даже подумать, что будет потом. Тогда придётся надеяться на свои быстрые ноги. Начнётся такая коррида, что испанские тореадоры отдыхают!

А вот второй Пернатый Гитлера не боится. Я лично был свидетелем, когда Ворон мирно щипал траву, а этот недобитый фашист  искал приключения на свою голову и, представьте себе, нашёл!

 Неосмотрительно близко подошёл к коню, дико взревел, поддев передними ногами гору земли, двинулся на Ворона. Но тот, не будь дураком, так въехал задними копытами в лобешник Гитлеру, что бык потом долго ещё стоял, мотал дурной башкой, не мог понять – что это было?

Да-а, зрелище ещё то, когда бычара получает между рог! Не так часто такое случается видеть. Зато к коню бык подходит теперь с опаской.  Оказывается, даже Гитлеры уважают грубую физическую силу.

Казалось бы, во-о-он сколько у тебя барышень, целых сто двадцать штук, ухаживай, ублажай; травы – завались; воды – пей, хоть лопни; график работы – скользящий, по мере поступления,  чего тебе ещё надо? Ни я, ни Ворон не посягаем на твой гарем. Так куда там! Так и норовит нарваться на неприятность. Я, конечно, въехать ему копытом в лоб не могу, но несколько раз на колени ставил. Вроде как смирится, не лезет больше. Но тут же забывает, сволочь, опять прёт напролом. Бык,  одним словом. Что с него возьмёшь?

Если честно, не единожды делал попытки наладить отношения с Гитлером, подписать, так сказать, пакт о ненападении, заключить сепаратный мир. Предлагал корочки хлеба, пучок сочной травы, даже чесал ему за ухом, когда бык стоял привязанным в стойле. И что вы думаете? Неблагодарная скотина!  Хлеб и траву сожрёт, почёсывание за ухом воспримет как должное, но стоит только на свободе протянуть к нему руку, подойти ближе, всё!  Глаза и так навыкате, а тут ещё кровью нальются,  морду вниз, копытами землю роет и прёт на тебя, как танк! Точно, танк. Зоотехник Василий Григорьевич как-то говорил, что у Гитлера вес  больше тонны. Кто же сможет устоять под таким напором?

Правда, коровы могут! Такая туша как взвалиться на какую-нибудь тёлочку, а та хоть бы что! Стоит!  Вот загадка!

Спросил у Василия Григорьевича, мол, как так получается? Почему корова терпит, не падает под таким весом? На что он  глубокомысленно и слишком уж запутанно изрёк:

- Корова – она баба. А баба всё сдюжит и всегда верх над мужиком держит, хотя сама и снизу.

Потом немного подумал и добавил:

- Баба – она такая особь, Геннадий, что может из любого Гитлера верёвки вить. А вообще, парень, мышь копны не боится.

Я тогда не сразу понял, что к чему, а когда до меня дошло, покраснел даже. Ну и скажет же Василий Григорьевич!

Нашего зоотехника я уважаю, хороший мужик, плохому не научит. Ему сейчас за пятьдесят. В Отечественную войну командовал ротой разведки, брал Прагу уже после дня победы. Герой, одним словом. А вот жена им крутит, как ей вздумается. Все в деревне говорят, что мужа под пятой держит. Жалко человека, жаль мужика.

А с Вороном мы дружим. Нет, бывает, что и ссоримся, но больше всё-таки дружим. Вот только что перед приездом Григория Петровича мы с ним летали. Да-да! Не удивляйтесь, ле-та-ли! Что значит – как?  Обыкновенно, как Иванушка-дурачок из сказки: сел на лошадку  и полетел!  Вот так и мы с конём.

Сидишь в седле, конь травку щиплет, хвостом мотает, оводов да слепней отгоняет. А ты в это время у него на спине летаешь.

То, бывает, зависнешь над выпасами, смотришь на стадо с высоты вместе с аистами. А то можешь улететь за моря-океаны или над Москвой пролетишь.  Иногда над Африкой паришь, не то в джунгли к папуасам.  Ну-у, это уже зависит от моей фантазии или оттого, какую книгу я читаю.

На сегодня  у меня рассказы Джека Лондона.  Поэтому приезд заведующего фермой прервал наш полёт над северным безмолвием, вернул из мороза по Фаренгейту на Юкатане к коровам на тёплый по Цельсию берег речки Деснянки. А то мы  с Ситкой Чарли, одним из героев Лондона,  ещё каких делов наделали бы!

И что удивительно, в такие минуты Ворон ведёт себя совершенно по-иному, если бы я просто сидел в седле или ехал. Не мотает головой, не бьёт  под брюхо ногой, отгоняя с живота надоедливых оводов и слепней. Даже лишний раз не стеганёт хвостом себя. Стоит смирно, в худшем случае, тихонько перемещается, не отрывая морды от травы. И никаких резких движений! Совершенно не мешает летать, а, напротив, помогает. А может быть, летает вместе со мной?  Книгу-то я читаю вслух,   просто конь сказать не может, что летает.

Вообще-то, я с Вороном разговариваю, как с человеком, и он меня понимает. Ещё не было случая, чтобы не понял. Разве что если обидится, тогда  не понимает. Вернее, делает вид, что не понимает. А так он лошадка очень умная, но – хитрая и немножко ленивая. Я уже изучил все его повадки, подвохи, хитрости. Правда, и он мои  тоже.

Вот так и работаем вместе, в паре,  сосуществуем в одном пространстве и одном времени.

Выпасы ограничиваются с одной стороны пшеничным полем, с другой – болотом. Одна корова отбилась от стада,  постепенно приближается к пшенице. И, зараза, тоже хитрит, делает вид, что хватает траву, а сама быстренько так  удаляется от стада. Надо догнать и вернуть обратно.

Дергаю Ворона за узду, говорю ему:

- Видишь, уходит брында. Обмануть хочет. Но-о, пошли, отгоним.

И что вы думаете? Этот конь, лодырь этот, повернул голову в мою сторону, скосил своим плутоватым глазом-яблоком  на меня и ни с места! Ни в какую! Даже когда я стал пинать его босыми пятками в бока, не сдвинулся, так и остался стоять, всем своим видом говоря:

- Ну чего ко мне пристал? Что, самому лень пройтись, размять ноги? Сколько можно сидеть? И так уже под седлом спина взопрела, а тут для тебя ещё скачи.

И как я ни упражнялся, так и не пошёл! Пришлось слезть, взять кнут и бежать за коровой. А Ворон так и остался на месте. Мало того,  стал кататься по земле. И это под седлом-то! А там приторочена моя сумка с харчами! Что ж он делает! Помнёт ведь!   

Отогнал корову, опрометью бегу к коню, снимаю сумку, а там – каша! Ну, скажите, как можно есть раздавленные яйца, хлеб и кусок сала, что превратились в одно грязное, несъедобное месиво? Омлет по-вороньи или по-лошадиному?

- Ну, что ты наделал? – говорю, чуть не плача. – Я ведь  ещё не ел, в отличие от тебя. Ты-то травы налопался, а что мне прикажешь есть? Траву жрать с тобой вместе?

А он стоит, хлопает своими невинными глазищами и ухмыляется!

- Подними башку, Пернатый! Посмотри на солнце! Ещё только полдень, до вечера – о-го-го сколько времени! А есть что? Я же голодный!

И на самом деле, не  щипать же мне траву вместе с конём. Да-а, так друзья не поступают.

- Эх ты, - говорю. – Я к нему по-человечески, а он?  Как враг. Это друга-то своего оставить без еды! Эх, Пернатый, Пернатый, всё, - продолжаю воспитательную беседу, - я на тебя в обиде, не подходи ко мне.

И  правда, отошёл от коня, оставил его в покое, сел у костра, роюсь прутиком в кострище, надеясь найти печёную картошку. Но Григорий Петрович, видимо, проголодался больше, чем я. Нет картошки, как я ни искал. Не-ту! Хотя я и бросал в костёр штук пять. Да-а, дела-а-а! И что за невезучий день?

Обхватил голову руками, сижу, обижаюсь на всех и вся, слышу, Ворон тихонько подходит, подхалим этакий, сопит за спиной: мириться пришёл, чувствует вину свою, бессовестный Пернатый.

Но я не из тех, кто быстро обиды забывает, прощает разным  летучим коням. Отодвигаюсь дальше и снова замираю.

Опять слышу, продолжает сопеть,  тихонько трогает  плечо губами и стоит, ждёт, что я буду делать. А я снова отодвигаюсь. Он опять подходит, но на этот раз толкает мордой в спину, приглашает поиграть, хитрован. Думает меня взять на этом. Ну что ж, будь по-твоему! В ссоре да уступит умнейший!

Изворачиваюсь, перекатываясь через спину, толкаю босой ногой коню в скулу, тут же подхватываюсь на ноги, отбегаю в сторону. Ворон прижал уши, наклонил голову к земле, пошёл на меня. Я расставляю руки, двигаюсь на него и в какой-то момент начинаем кружиться вокруг костра друг против друга, делая неожиданные выпады в сторону противника. Наконец, я не выдерживаю, хохочу, отбегаю вперёд.  Ворон бросается за мной, обходит сбоку, останавливается,  приглашая следовать за ним. Я делаю попытку выполнить его приглашение, он отпрыгивает в сторону и, призывно заржав, начинает нарезать круги вокруг стада. Кто ж за ним угонится?  

Я стою на месте, любуюсь конём, а он как будто понимает это, старается понравиться, выставляет себя в лучшем свете.  Вот Ворон  выгнул шею, чуть-чуть наклонив голову к земле и вбок, пошёл, пошёл  намётом, плавно перемещаясь по лугу,  вдруг срывается с места, переходит на галоп, гордо неся поднятую голову. И  снова пошёл иноходью, высоко и по-театральному изящно  выбрасывая ноги.

  Красивый конь, что тут скажешь!  Артист! Чёрный, как смоль, с длинной гривой, мягкой, плавных очертаний спиной, с длинным, до щиколоток, пушистым хвостом, что веером развевается на ветру. Красавец! Ах, чертяка! Хоро-о-ош, ох, и хоро-о-ош! Стою, любуюсь.

И  тоже поддаюсь игривому настроению: от избытка чувств начинаю выделываться, плясать, выкидывать коленца, забыв о том, что обеда у меня не будет. Да-а, соловей песнями не сыт. Падаю на траву, тяжёло дыша. Устал и есть хочется. Надо что-то придумать.

- Перна-а-атый! – кричу. – Как насчёт в деревню за обедом?

Коровы к этому времени легли, дремлют. Даже Гитлер спит стоя. Полчаса как минимум в нашем распоряжении есть. Можно спокойно успеть, если мой напарник не заартачится. Нет, чувствует вину и старается исправиться. Подбегает ко мне и застывает памятником, замирает изваянием, только боками водит.

Мама говорит, что все люди как люди садятся на коня, а  её сын влетает, как чёрт. Вот и сейчас я чёртом влетел  в седло, не касаясь стремян, и ещё через мгновение мы несёмся, стелемся по-над землёй в сторону деревни. Держусь за луку седла, привстав немного в стременах, полностью доверился другу. И он не подводит! Вытянув шею и чуть наклонив голову в сторону, Ворон буквально парит, летит, едва касаясь копытами земли. Может, если захочет! И прошу заметить, без понукания!  Это он так свой грех замаливает, исправляется, задабривает меня. Прощаю! Я не гордый!

Ритмичный топот копыт глухо раздаётся по дороге. Лети-и-им!

Не проходит и нескольких минут, как мы останавливаемся у моего дома. Вот тебе раз! Эт-т-то что за привидение?

Со двора соседки бабушки Сони выходит некое создание девичьего рода в коротеньких  шортиках, с длинными, распущенными, светлыми волосами. Обтягивающая кофточка с глубоким вырезом на груди ярко и контрастно подчёркивает  талию и выпуклые, притягательные  достоинства незнакомки. Артистка! Её стройные красивые ножки в невиданных для нашей деревни греческих плетёнках направляются в мою сторону.

Видно, что-то со мной произошло не то, потому как миленькое создание остановилось и удивлённо смотрит на меня. Что на меня смотреть?  Я же не поплавок!

Чувствую, что пора закрыть рот, там точно не картинная галерея, а не могу! Спасает Ворон: громко, презрительно фыркнув, поворачивает меня в обратную сторону, подставляя для обозрения свой шикарный круп, тем самым  избавив своего друга и наездника от позорного показа полости рта.

- Здравствуйте! Куда же вы? -  все знакомые мне доселе птичьи голоса меркнут, не идут ни в какое сравнение с чарующим голоском незнакомки.

Поворачиваюсь в седле. Сейчас и я смог рассмотреть её лицо, нет-нет: лицо, морда, харя, рожа  – это у меня и Ворона с Гитлером, а у неё – личико!

Тонкие, слегка подведённые бровки удивлённо взметнулись вверх. Яркие, чуточку припухлые губки застыли в милой улыбке. А глаза? Нет, о них и не стоит говорить! О них надо писать стихи, слагать баллады, для них необходимо исполнять  серенады! Голубые, манящие, зовущие, с поволокой, глубокие – нет,  не могу! Не хватает запасов пастушьих  слов и знаний не хватает!

- Ты – Геннадий? А я так сразу и не узнала.

 Всё! Узнал и я. Так это же Лена, Ленка, внучка бабушки Сони! Она живёт в городе, приезжала сюда последний раз года четыре-пять назад. Моя ровесница, одногодка. Мы с ней играли когда-то в детстве. Тогда была пигалицей, угловатым, нескладным человечком неопределённого рода-племени. А теперь?!

- Здравствуй, Лена, - пришлось спешиться.

Стою перед городским совершенством прямой противоположностью: босые, немного в цыпках ноги; закатанные до колен не первой свежести штаны; выцветшая, неопределённого цвета рубашка с завязанным узелком на животе; выгоревшие на солнце растрёпанные волосы и облезлый от загара нос – не Ален Делон,  далеко не он. Чувствую, шкурой чувствую свою схожесть с макакой, а ещё больше – с шимпанзе или гориллой, особенно  усиливают сходство длинные, висящие вдоль туловища руки, которым  не могу найти места. И потому волнуюсь. Спасибо, ростом выше Ленки на голову да и телосложение у меня крепкое. Хоть это радует. Мама говорит, что я как дубок молодой. Ну, ей виднее,  на что похож её непутёвый сын.

- Здравствуй, Геннадий, - и протягивает в мою сторону руку.

Как назло, ладошки мои вспотели, да и лоб покрылся испариной. С чего бы это? Не могу сообразить, догадаться, а руки сами собой уже потёрлись о штаны, схватили в себя, поглотили  нежную ручку городской гостьи. Осталось только поднести  к губам и поцеловать. Нет уж, дудки! Телячьи нежности не про нас!

- П-п-привет, Лена, - покраснел, засмущался,  и сам себя ненавижу и презираю до коликов в боку.

Куда подевались и моя начитанность, и присущая мне смелость, и непосредственность в общении с  нашими девчонками? Отупел мгновенно, лишился дара речи!  Руки-то мои никак не схожи с её нежными ручками: большие, загрубевшие, в мозолях. Стыдобище, а не руки, лапищи. И ногти обкусаны, а не аккуратно срезаны и обработаны маникюрной пилочкой, и под ними грязь.

Хорошо, Ворон не видит моего позора, отошёл в сторону,  воспитанный, в отличие от меня. А то бы оборжался от смеха, глядя на растерявшегося друга.  Это он умеет посмеяться надо мной при случае, знаю его, подлого.  

- Ой, я так рада, так рада, что тебя встретила! – щебечет, щебечет, а я развесил уши, слушаю. Слава богу, рот закрыл.

- Бабушка в таком восторге от тебя, Геннадий, так нахваливает! Говорит,  что ты – умница!

- Вот ещё, - отвечаю, а сам где-то глубоко-глубоко в душе  начинаю нравиться себе.   Доводилось слышать или читать, что  тщеславие – грех, но, видимо, и мне не чуждо согрешить. – Пасти коров – большого ума не надо, - говорю. – Какой уж тут молодец среди овец?

Скромничаю.  Зачем же развенчивать у населения  миф о собственной персоне?

А она как будто не замечает моего потрясённого состояния, уже вцепилась  под руку, прижалась своим горячим бочком к моему дрожащему и продолжает щебетать.

Вроде как и приятно и неудобно за свой вид, и стесняюсь, и радуюсь, и в голове какая-то каша -  вот так ситуация. Легче Гитлера на колени поставить, чем с девчонкой пройтись. Чувствую, она меня за кольцо ухватила, подчинила себе, сейчас начнёт ставить на колени. Ноги-то мои уже подгибаются, и в носу засвербило. Но я же не бык!

- Как девятый класс  окончила? – более глупого вопроса задать нельзя было в тот момент, а я спросил.

- Нормально, - её глаза если не повылезли из орбит, то собрались туда, точно. – Ты, как всегда, на отлично?

- Ну-у, четвёрок нет, - а сам думаю: «Так тебе и надо, придурок! Разве об этом с красивой девчонкой говорить надо? Ты что, идиот, книг не читал?»

Вижу, у неё пропал интерес ко мне, как к личности. Бабушка Соня как-то говорила, что внучка от рук отбилась, учиться не хочет. А тут я на больной мозоль….

Отпустила руку, чуточку наклонилась в сторону, отстранилась, оценила трезво мой внешний вид.  Еле заметная презрительная ухмылка коснулась очаровательного личика.

- Да-а, скучища у вас в деревне, - мне показалось, что даже зевнула на последнем слове. 

Ну и меня заело!

- А ты, что, - говорю, - ждёшь, что тебя здесь развлекать станут, да? Давай на руках перед тобой пройдусь, посмотришь, похохочешь, а?  От нас цирк только что уехал, ты опоздала.

- А клоун остался, да? – и смотрит на меня этак презрительно, как на ноль без палочки.

- Ага, - отвечаю. – Попросили задержаться, тебя рассмешить. Приходи ко мне в поле, познакомлю с Гитлером, обхохочешься, такой весёлый парень.

- А почему Гитлер?

Вот наивная!

- Потому что смешной, потому что комик он.

- Сегодня не могу. Можно– завтра?  Позагораем, – и опять смотрит своими… своими… вобщем, смотрит тем, чем смотреть положено.

Назвать эти приборы видения глазами язык не поворачивается, настолько они красивы, очаровательны и далее все известные в русском языке восхитительные прилагательные по списку.

- Нет, завтра я буду улучшать санитарно-гигиеническую обстановку на ферме.

- Как это? Ты ещё работаешь и врачом? – часть личика округлилась, ротик приоткрылся,  обнажив ровненькие беленькие зубки. – Геннадий, в таком случае ты и правда  гений!

- Да, - говорю, - гениальный врач. Навоз буду вывозить с фермы.

- Фи-и-и! Как грубо и не смешно, - скривила губки и смотрит этак брезгливо.

- Зато тяжело, запашисто и правда, - добиваю девчонку с чувством  злорадства.

Понимаю, разговор пошёл не в ту сторону и не так как надо: пора прекращать, не то расстанемся врагами. А она такая красивенькая! Потом ведь сожалеть буду.

Так, а где мой Пернатый Боливар? Кручу головой, Ворона рядом нет. Неужели сбежал? Вот предатель! Он всегда так: если мой собеседник ему не понравился, уходит от меня самостоятельно и без разрешения.

А-а, вот он где!

По улице к дому идёт ещё одна моя соседка, что  напротив, одноклассница  Люда Селезнёва. Я её зову тоже Пернатой. Тяпка на плече, значит, свёклу в поле полола, на обед пришла.

Так вот. Мой Ворон полетел ей навстречу!  Сейчас целоваться будут! Точно! Конь остановился посреди улицы,  как вкопанный, вытянул свою морду, губами шлёпает, шлёпает и хвостом машет, машет от радости, как жеребёнок-стригунок.  Тьфу! Смотреть противно! А она, она, Людка-то?!  Губки трубочкой и целует эту скотину! В губы! Нет, чтобы со мно… Ой! О чём это я?  Как-то чмокнул её неделю назад в щёчку, главное - нечаянно, случайно, так она такую оплеуху отвесила, Гитлер бы не устоял! Винтом от неё пошёл! А с Вороном – пожалте! С удовольствием! Ещё бы взасос!

- Фи-и! Как не эстетично, - прощебетала рядом гостья из города.

Значит,  она тоже по достоинству оценила предательство и коварство моего друга.

- Привет, Ген! – это так ко мне обращается Людка. То ли сокращённо от «Геннадий», то ли «ген» - какая-то молекула в организме. Скорее – второе. Она точно не в восторге от меня и считает чем-то маленьким, недостойным её внимания. Это, конечно, меня задевает.

Горожанку не замечает. Ленка тоже делает вид, что с Людкой не знакома, хотя это далеко не так. В контрах ещё с детства. Причина? Да кто их знает, этих баб! Наверное, Василий Григорьевич Токарев, зоотехник, специалист по женщинам, дал бы исчерпывающий ответ, а я пока не могу, тяму не хватает.

А сейчас девчонки окинули друг друга таким испепеляющим взглядом, что даже я понял: материализуйся взгляд, ни от одной не осталось бы и мокрого места.

- Да-а, женская душа – потёмки, - сказал бы мой наставник по жизни Василий Григорьевич.

Лучше не скажешь. Однако пора и к делу.

- Воро-о-о-он! – зову товарища. – Кончай влюбляться, пора и на работу!

А он проводил свою любовь до калитки, позволил заплести косичку в гриве и теперь стоит там, делает вид, что не слышит. Вот, гад! Это ему не нравится Ленка, поэтому не подходит, я же его знаю! А Людку – уважает и любит. Он ей предан. И за что? Они же  не так часто встречаются, общаются. А смотри ты! Взаимная любовь. Вот так Пернатые!

- До вечера, - прощаюсь с гостьей. – Извини, дела.

Не скажешь ведь  ей, что коню ты не понравилась: засмеёт  и обидится. Да и законы гостеприимства не рекомендуют этого делать. Подумает, крыша поехала у меня. Кстати, и будет недалека от истины.

Дело в том, что, по словам чересчур наблюдательного зоотехника, я неровно дышу и чирю крылом при виде Людки Селезнёвой. И вдруг сегодня заметил сам за собой: что-то сбиваться стало дыхание от общения и с Ленкой.  К чему бы это?

Забежал домой, наспех перекусил, схватил пару кусочков сахара. Это – в качестве отступного Ворону за общение с посторонними, неугодными ему  людьми.

Обратно мой верный конь доставил не так быстро, в некоторых местах даже не бежал, а еле переставлял ноги, трюхал, ёкая  лошадиной требухой. Обиделся. И даже два кусочка сахара не помогли, не сгладили его впечатления от гостьи из города.

Успели вовремя: Гитлер пытался увести стадо на ферму раньше времени, но мы ему помешали, за что были обруганы недовольным бычьим рёвом. Однако сила и правда были на нашей стороне, а наручные часы имелись только у меня, пришлось ему, вражине,  смириться, согласиться с нашими убедительными доводами.

 

                                                        2

 

Вывозить навоз с фермы – занятие не только нелёгкое, но и неприятное. Понятно, что  здесь не цветочная оранжерея,   но тем не менее… надо!

Самая большая механизация на нашем коровнике –  женские руки и совковая лопата. Доярки из-под коров выгребают, вычищают, складывают кучи в проходе между рядами.  Потом из шланга поливают то место, где стоит скот, смывают начисто, вот и всё: коровы и доярки своё дело сделали. Осталась  наша с Вороном работа: вывести эти кучи в поле, где делают компост. Всего каких-то десяток куч, каждая из которых по полтонны весом как минимум. Однако за день надо успеть. Глаза боятся,  руки делают – это как раз к сегодняшнему  случаю. С десяток ходок придётся сделать.

На ногах – резиновые сапоги, в руках – совковая лопата,  Ворон с телегой стоит рядом с кучей, и - пошла писать губерния!

Ферма в это время пуста: я, конь и оно -  нас трое.

Коровник находится на горушке, на самой вершине. Важно выехать из ворот,  под горку телега должна катиться сама. Но не тут-то было! Прямо по курсу огромная, радиусом метров в десять, лужа. Топкая, вязкая. Я Ворону не завидую и потому предоставляю ему право самостоятельно выбрать маршрут.

Можно объехать вокруг, но это дольше и тоже не асфальт, а месиво. Так что, конь сам выбирает, где ему лучше. Закрепив вожжи за телегу, почти полностью отпускаю чересседельник, чтобы хомут не давил горло коню, отхожу в сторону, говорю:

- Думай, Пернатый, думай. Теперь болеть твоей голове.

Ворон  мгновение смотрит на меня, презрительно качает головой и решительно направляется в лужу. Обегаю вокруг, смотрю, как тяжело, надсадно тащит воз мой друг. Вытянулся в струнку, каждая мышца, каждая жилочка, каждая вена с артерией  на его воронёной шкуре проступили, выпирают. Кони Клодта отдыхают! Глаза налились кровью, ноги по колено в жиже, телега чуть выше ступиц в ней же плывёт, не катится,  а он идёт, идёт, тащит на себе, только тяжело, со свистом дышит. В таких случаях мне его жаль до слёз, стараюсь не говорить ни слова, чтобы не отвлекать.

Вот вытащил на сухое место, на твердь и стоит, отдыхает, тяжело поводит боками да слегка подрагивает мышцами от усталости.  Я тоже стою, молчу. А что тут скажешь? Только что он бездельничал, я работал, сейчас поменялись местами. Мне тоже пять тонн лопатой загрузить, а потом разгрузить не так-то просто:  до десяти тонн к концу дня вырастают. Учитывая разность в весовых категориях, ещё вопрос, кому из нас труднее?

Не понукаю, жду. Отдохнул маленько, скосил на меня глазищи, безысходно вздохнул, обречённо направился в поле. Умный коняшка, что ни говори. А что? И он понимает, что другого выбора у нас нет: надо работать.  

Разгрузились и по новому заходу. Так весь день с перерывом на обед. Лирики никакой: навоз и работа,  труд и навоз. Цветов, оваций мы с Вороном не ждём. Вот так и живём – работая, и работаем - живя.

Во время такой работы как-то не приходят на ум стихи о безоблачном отдыхе, о цветках-лютиках. Хотя если быть до конца честным, когда руки к концу рабочего дня дрожат от усталости, не держат лопату, ноги подкашиваются и верный конь смотрит на тебя как на врага лошадиного народа, вот тогда хочется заматериться на весь белый свет, плюнуть на всё и уйти, уйти, куда глаза глядят, только чтобы не видеть и этих куч, и самого себя. Бывает,  чего уж скрывать. Но мы с Вороном понимаем, что производное от ты, конь и оно называется тяжёлым крестьянским трудом, и потому не ропщем. А если и злимся, то только про себя, не на показ.

А тут гостья из города:  мол, скучно у вас в деревне. Предложу ей при случае прийти на ферму, подоить коров двадцать вручную, группу одну, потом убрать за ними. Интересно, о каких развлечениях она подумает? И придут ли  они, развлечения эти,  на ум после такой работы?  Отдохнуть бы.

Ладно, кесарю кесарево, как сказал бы наш зоотехник, а ты, Геннадий, бери побольше, бросай подальше. Пока летит – отдыхай и  в том же духе продолжай. Философ, однако, доморощенный, Сократ с Диогеном в одном флаконе.

Людка Селезнёва иногда подменяет свою маму, доит  коров, и что-то я не слышал  из её уст о развлечениях, настолько устаёт.  Правда, и не жаловалась на трудности. Хотя этой Пернатой  хватало после дойки ещё и меня отругать, проконтролировать.  Считает своей обязанностью быть моим покровителем и внеклассным учителем. У неё  привычка такая ещё с детства: как села со мной за одну парту в первом классе, так и до сих пор сидит, сдвинуть невозможно. Ладно, пусть бы сидела, мне не жалко, привык уже. Так моду взяла проверять меня на каждом шагу и по каждому предмету. Выдам тайну: если я получал на уроке четвёрку или, не дай бог, тройку -   у Людки начиналась если не истерика, то что-то близкое к потере сознания. Поедом ест меня, шагу шагнуть не даст, пока не исправлю. Потом только успокоится. Видите ли, она утверждает и уверена, что я, оболтус этакий,  способен окончить школу с золотой медалью. Блажен, кто верует. Правда, я и сам не против таких перспектив. Ладно, остался ещё год, и – прощай, школа! А потом? Я знаю, что потом. Сельхозинститут и точка! И снова домой, в нашу деревню! Василий Григорьевич говорит, что к тому времени он уйдёт на пенсию и уступит мне своё место. Не знаю, не знаю!

А пока надо возить навоз. Вот такая она, философия жизни Пернатых в деревне.

Пришёл с речки, искупался, сейчас сижу на лавочке у дома, отдыхаю. Рабочий день закончился, хорошо!

А вот и оно, привидение городское. Что-то подозрительно начинает стучать моё волевое каменное сердце. С чего это вдруг? Такая открытая эта Ленка, что прямо невмоготу сидеть рядом с ней. А запахи, какие запахи источает! После моих рабочих эти так будоражат, что с ума сойти можно. И кажется такой домашней, доступной, что, дай мне волю, зацеловал бы всю с ног до головы!  

И она как будто дразнит меня, села ещё плотнее, прижалась.

- Можно, я к тебе в поле приду завтра? – спрашивает.

- Можно, - говорю, - конечно,  можно. Поле большое, всем места хватит. Мы с Гитлером уступим тебе берег  речной в случае чего: можешь на отмели побарахтаться в воде вместе с коровами.

Говорю, несу какую-то чушь, а сам мечтаю, чтобы пришла. Вот идиот! И ещё чувствую, что крышу мою сносит, прямо срывает, а я и поделать ничего не могу. Умом понимаю, что надо остановиться, встряхнуть себя за волосы, а что-то подсказывает: делай, Геннадий, делай, продолжай, не тормози. А там – как карта ляжет. Тьфу, что ж это со мной происходит?

- Погуляем вечером? – шепчет на ухо, и шёпот такой жаркий, томный, что отвечаю утвердительно.

- Да, - тоже шепчу и от  предчувствия в горле пересыхать начало, першить.

А рука моя нашла её руку, сжала тихонько.

- Совхоз, - меня понесло, - по случаю твоего приезда закупил пони. Ну, это коники такие маленькие, недоросли.

- Зачем? – и сама вся наивность и простота: бери голыми руками.

- Как зачем? Тебя катать, веселить, - всё плотнее прижимаюсь, начинаю чувствовать каждую клеточку гостьи, учащённый стук городского сердечка, а сам суматошно перебираю в памяти места, где бы нам уединиться.

- Что, так и будем на виду у всей деревни сидеть, как в телевизоре? – она тоже поняла моё состояние, прочитала мысли.

- А давай … - у меня созрел гениальный план. Но закончить не успел, не суждено было претвориться плану в жизнь.

Потому что, как всегда и совершенно некстати, Василий Григорьевич, гуру мой, подъехал на велосипеде, слазит, ставит к забору, садится рядом со мной.

- У тебя, красавица, - говорит, - в городе есть велосипед? – к соседке городской обратился.

И это-то вместо приветствия?  Где же наше гостеприимство, воспитанность, чувство такта? Неужели старшее поколение не училось в школе? Воистину, пришёл и всё опошлил.

Ленка моя опешила.

- Нет, - отвечает. – Ставить негде. Мы на пятом этаже в двухкомнатной квартире живём, дом без лифта.

- Всё понятно. Возьми мой велосипед, покатайся.

Сам поднимается, берёт девчонку за руку,  в добровольно-принудительном порядке помогает сесть на велосипед, даже подтолкнул. Уехала, виляя заманчиво одним местом в коротеньких штанишках.

- Ты, Казанова, поговорки народные знаешь? – это уже ко мне.

- Так. Немного.

А сам ничего понять не могу, сижу, рот разинув, слушаю.

- Только сорока на блестящее кидается, знаешь это?

Киваю головой, соглашаясь, а что к чему – не понимаю.

- Сейчас я тебе несколько поговорок скажу, а ты выбери ту, что тебе ближе.

Закинул руки за голову, прижался спиной к забору и начал:

- «Ворону видно по полёту, а доброго молодца – по соплям». Запомни эту, она – главная,  уж больно тебе подходит, про тебя она, родимого.  

Я заёрзал на лавочке, даже злиться начал.

- Успокойся, Геннадий. Слушай дальше. «Лицом к лицу – лица не увидать. Большое видится на расстоянии».

- Дядя Вася, к чему всё это? – не выдержал я.

- А к тому, Геннадий Павлович, что дурак ты, как есть – ду-рак! Ду-ра-чок!

Отвесил мне щелбан по лбу и ушёл внезапно, как и появился. Даже не стал дожидаться велосипеда.

- Привет, Ген, - Людка вышла с вёдрами, направилась к колодцу. – Что, дураков учат?

- Ты к чему это, Пернатая? Вы что, сговорились все сегодня меня учить?

Не удостоила ответом, ушла, гордо неся голову. А тут и мама появилась на улице, стала загонять в дом, как маленького.

- Тебе, сынок, вставать завтра рано в четыре часа утра, не забывай. Иди, отдохни.

- Нет уж, дудки! – сам себе думаю.

Поднялся, пошёл за Людкой к колодцу. Она уже возвращается, несёт два ведра воды, торопится.

Забрал вёдра, спрашиваю:

- Вы чего сегодня на меня ополчились?

- А ты и не понимаешь? Взрослеть надо, Ген, взрос-леть! Вёдра поставь на веранде и иди уже, ждёт.

И так это презрительно сказала, с такой издевкой, с такой подковыркой, что захотелось назло ей остаться здесь, даже лечь на старый диван, что стоит в углу веранды, и уснуть.

Что и сделал. Но не успел смежить глаза, как тут же эта Пернатая соседка, этот  оруженосец верный, мой контролёр и эталон в поведении и жизни выплеснул на меня ведро холодной воды!

- Ты что?! – кричу. – Совсем уже? Полежать нельзя?

- Вон! – и руку одну в бок, другую вытянула в сторону двери. – Вон! У тебя есть где и с кем лежать!

И глазёнками гневно так сверкает.

- Ну и чёрт с вами! – ору. – С ума все посходили! Заполошные!

Выскочил из дома, побежал к себе,  забрался на сеновал и тут же уснул назло всем.

Ленка пришла ближе к обеду, когда мы с Вороном уже и полетали, и вздремнули несколько раз.

- Прокати на лошади, - а сама подходит  и тянет руки ко мне.

Только, было, я собрался поднять это произведение человеческого искусства к себе в седло, так  конь стал пятиться, прижал уши, оскалил зубы, вот-вот бросится на девчонку.

- Стоять, Пернатый! Не видишь? Здесь дама!

Не понял меня, продолжает пятиться и скалиться. Тут уж я не выдержал, резко дёрнул узду: всё ж таки человек – царь природы, а не кони Вороны, и не к тебе пришла такая очаровательная девчонка, а ко мне.  

- Стоять, сказал!

Усадил-таки Ленку к себе на руки в седло, она прижалась, дрожит вся.

- Ой, как страшно!

Тронул коня, а он скосил глаза на меня, посмотрел с таким презрением, что я готов  был  свалиться с седла.

- Но-но, поехали, Пернатый! Ещё чего не хватало!

И он пошёл, понурив голову. Нет, не пошёл, а побрёл обречённо, как на казнь, на бойню. Обиделся, значит. Но ничего, не в первый раз.

Идёт шагом, еле переставляя ноги. А нам быстрее и не надо. Вот она, у меня в руках жарко дышит и губки рядом с моими. Обняла за шею, прижалась. А запахи! Запахи! Схожу с ума!

Сколько мы целовались, не помню. Пришёл в себя, стоим у околицы. Ворон встал как вкопанный и ни с места! Что я  только не делал, ни в какую! Стоит, как будто приковал его кто. Пришлось слезть с седла, снять даму.

Едва ноги Ленки коснулись земли, как в то же мгновение конь отскочил в сторону и рванул от нас обратно в поле.

А меня? Там же стадо без присмотра! Как же я?

- Всё, пока, пока, - попрощался не по-джельтменски в спешке, сам бросился за конём.

А он отбежал немного и встал.

- Стой, Пернатый! Друзей не бросают! – кричу.

Ворон как будто ждёт, но стоит мне подойти к нему ближе, как тут же бросается убегать. Обиделся, точно обиделся, значит, не даст поймать себя. Я его знаю, но надежды не теряю, бегу вслед, прошу, умоляю остановиться.

- Воронок, дорогой, но так друзья не поступают, - пытаюсь ещё увещевать, надавить на дружбу, разжалобить. – Пернатый Пернатого в беде не оставляет! Свои своих не сдают!

Не тут-то было! Уходит. Ну и чёрт с тобой!

- Ты не Ворон, - кричу. – Ты – Гитлер! Пособник Гитлера. Сателлит! Муссолини! Фашист недобитый! Ты – ощипанная ворона! Бычара!

Кричу, чуть не плача, но в ответ ни жалости, ни понимания.

- Иди, скачи  к своему другу, - ору вдогонку коню. – Целуйся с Гитлером, фашист проклятый, предатель, изменник! Плачет по тебе военный трибунал!

При последних словах Ворон взбрыкнул и галопом пустился в поле к стаду.

- Врагу-у не сдаётся наш гордый «Варя-аг», поща-ады никто-о не жела-а-ет! –  запел я.  А что ещё прикажете делать?

Так в тот день и не подошёл ко мне Ворон, даже не позволил взять сумку с обедом, что приторочена к седлу. Остался голодным. Да-а, друг называется.

Домой стадо возвращалось следующим порядком: первым шёл Гитлер, за ним, вытянувшись клином, коровы; за коровами брёл я, а где-то вдалеке позади всех обиженно, но гордо вышагивал Ворон.

- Что, Пернатые, опять поссорились? – конюх дед Тихон понимающе улыбнулся, похлопал меня по плечу.

- Да-а, - устало махнул я рукой.

- Ладно, так и быть, сам сниму седло, расседлаю. Иди уж, Пернатый, чисти пёрышки. Завтра помиритесь. Не впервой.

Хорошо бы помириться, но это зависит не только от меня. Для полноценного мира необходимо обоюдное согласие сторон, а у нас пока полный раздрай и непонимание. Ладно, прав дедушка Тихон, не впервой.

Людка сегодня дежурила вместо мамы и помогала выгонять коров на пастбище.  Это обязанность дежурной помочь выгнать скот из фермы в прогон.

Я не видел, когда и как напал на неё Гитлер. Услышал только истошный крик и всё понял. Когда подбежал, девчонка бездыханно лежала на земле, а Гитлер рядом с ней рыл копытами землю, готовился  к новому нападению на жертву.

Изо всей силы, с оттяжкой опоясал бычью  тушу кнутом, в тот же миг он бросился на меня. Успел выставить руку, пытаясь ухватить за кольцо, но не тут-то было: пальцы только царапнули морду быка, скользнули мимо, и в то же мгновение почувствовал, что невидимая сила отрывает меня от земли. Не успел сгруппироваться, как тяжело, с придыханием грохнулся на неё же, родимую земельку. Дыхание перехватило, попытался, было, отползти или подняться, как снова оказался в воздухе вопреки желанию.

Смог встать на четвереньки и увидел несущегося во весь опор Ворона.  С разгона, изо всей силы, всей массой  протаранил Гитлера, опрокинув того на землю  и сам тут же отскочил в сторону, принялся добивать лежащего на боку противника копытами задних ног. Издав утробный рёв, бычара вскочил, бросился наутёк.

Я кинулся к Людке, рядом с ней уже стоял мой верный, мой преданный друг и товарищ Ворон без седла и  уздечки: к этому времени мы ещё не успели помириться после вчерашней ссоры.  

Распростёртые руки, бледное лицо, кровь из-под спортивных брюк на голени -  моей Людке, моей Пернатой подружке плохо!

Легонько бью по щекам.

- Что со мной? Где я? – глаза открылись, слабая улыбка коснулась уголка рта. – Что это было?

И вдруг без перехода застонала, лицо исказила гримаса боли.

- Больно, как мне больно, - произнесла с трудом и из глаз хлынули слёзы.

- Только не плачь, не плачь, - умолял я, стоя на коленях. – Только не плачь, я… мы сейчас… сейчас, родная моя, любимая, сейчас!

Просунул руки, поднял свою Людку, мою Людочку, Людмилку, держу на руках.

Как же сесть нам на Ворона? Нужно в больницу, срочно в больницу.

- Ворон, Воронок, - прошу, умоляю уже коня. – Ложись! Лежать! Ложись, конёк мой родной! Мы же с тобой учили это, ты умеешь, умеешь, вспомни, Пернатый!

И он лёг! Мой верный Боливар лёг! Пернатый  понял меня! Он понял нас! Свои своих в беде не бросают!

- Вставай, вставай, Ворон, пошёл, вставай, родной мой! – уже сидя на спине, трогаю  холку коня, стучу по шее.

И  он бережно, аккуратно встал, а потом и пошёл. Пошёл сначала медленно, но  с каждым мгновением, с каждой секундой убыстряя шаг.

- Аккуратно, аккуратненько, Воронок, - прошу коня. – Быстрее, быстрее!

И он понял, что я без седла, что мне неудобно сидеть самому да ещё держать на руках  Людку. Пошёл иноходью,  мягко переставляя ноги, плавно и бережно неся на себе своих друзей.

- Родная моя, любимая! – я прижимал свою бесценную ношу, целовал мокрые глаза, щёки, лоб.

- Ты только не плачь, не плачь, родная моя, - успевал шептать. – Слышишь, не плачь! Я не позволю, чтобы ты плакала, я заберу твою боль! Я же тебя люблю! Люблю!

- Говори, говори,  не переставай, говори, любимый!

Не знаю, слышал ли ответные слова наш верный Пернатый, что шептала мне Людка, но нёс нас бережно, как самый ценный груз в своей лошадиной жизни.

 

                                                       

 

 

 

Люди, участвующие в этой беседе

Комментарии (1)

Объём произведения 39,9 тыс. знаков!<br />По "Положению" допускается не более 10 тыс.знаков.

Здесь не опубликовано еще ни одного комментария

Оставьте свой комментарий

Опубликовать комментарий как Гость. Зарегистрируйтесь или Войдите в свой аккаунт.
Вложения (0 / 3)
Поделитесь своим местоположением

Добавить комментарий

Ваше мнение должно быть или доброжелательным, или никаким!
Если автор произведения не желает получать комментарии или прекратить дальнейшее обсуждение, он должен после текста произведения добавить следующую фразу: {jcomments lock}


Защитный код
Обновить

Детский календарь

Официальный портал Международного творческого объединения детских авторов " Дети Книги " © 2008
Все материалы опубликованные на портале "Дети книги" защищены авторским правом. Любые перепечатки только после согласования с администрацией и при условии ссылки на данный ресурс.
Логотип МТО ДА - автор Валентина Черняева, Логотип "Дети книги" - автор Елена Арсенина
 
Яндекс.Метрика